1. Анатолий Ямпольский 372

4. ББК 84 (2 Рос-Рус) 6 Я 572 Анатолий Ямпольский. Гулаг 80-х. Рассказы о пережи- том / Вступ. статья Л.Н. Таганова. – Иваново: «Иваново», 1998. – 376 с. Рецензент доктор филологических наук, профессор, член Союза писателей России Л.Н. Таганов Литературный редактор Д.Л. Лакербай Художник В.В. Лабунсский ISBN 5-85229-073-4 © Ямпольский А.С. 1998 © Лабунсский В.В. Художественное оформление. 1998 2

5. О книге Анатолия Ямпольского «ГУЛАГ 80-х. Рассказы о пережитом» Книга А. Ямпольского по-настоящему взволновала меня. Перед нами не просто воспоминания об одной горькой гула- говской судьбе, но и своего рода литературный документ, представляющий жгучий общественный интерес. Кое-кто начинает забывать, в каком мире мы жили лет 15-20 назад, и склонен предаваться ностальгии по недавнему прошлому. Книга А. Ямпольского восстанавливает это прошлое с по- разительной психофизической точно стью. Автор с жесткой наглядностью напоминает нам о ШИЗОфреническом су- ществовании, когда Кафка становился былью, когда нами правили партийные князья, от чьих мнений и прихотей зависела человеческая судьба. За примерами далеко ходить не надо. «Ивановская история» недавних времен изобилует ими. Случай с Ямпольским – один из них. Заслуга автора книги состоит в том, что этот случай подан как характерный факт общей тогда шней жизни. А. Ямпольский пишет о ГУЛАГе по-своему. Это не ГУ- ЛАГ наших знаменитых диссидентов, где все вопиет против государственной идеологии. Автор рукописи говорит о типо- вых, средних, обычных, так сказать, явлениях гулаговской жизни 80-х годов. Но рассказывает Ямпольский о тюрьмах, зонах, судах, зеках таким образом, что мы начинаем чув- ствовать, понимать враждебность государства по отношению к обыкновенному, нормальному человеку, а в конечном счете приходим к выводу о преступности этого государства. Книга А. Ямпольского насыщена множеством страш- ных подробностей, но это не «чернуха». Система убивает человека. Однако, пока человек остается человеком, он со- противляется системе. Все это убедительно показано на при- мере главного героя произведения, своего рода Робинзона, выброшенного на гулаговский остров. Начиная с нуля, он 3

6. шаг за шагом осваивает новое пространство и выходит по- бедителем из схватки с гулаговской жутью. Помогают ему в этом душа, интеллект, воля, поддержка близких людей. Помогает надежда. Книга А. Ямпольского читается на одном дыхании. Ав- тор, несомненно, наделен дарованием умного, памятливого рассказчика. Он обладает цепким взглядом, умеет подметить главное в событиях и людях. Он может быть патетичным, и в то же время ему свойственно чувство юмора. Короче говоря, книга получилась многострунной, содержательно объемной. Убежден, что, увидев свет, книга А. Ямпольского привле- чет внимание многих читателей и выход ее станет событием в нашей культурной жизни. Леонид Таганов 4

7. ПРЕДИСЛОВИЕ Вот уже 9 лет, как я на свободе. Все это время я пытался рассказать людям о пережитом, о следственных органах, судах, тюрьмах и колониях 80-х годов, однако до насту- пления гласности это было нереально, а потом – весьма проблематично. Я надеюсь, что уровень демократии в России сейчас до- статочно высок и появление моей книги будет встречено с пониманием. Я написал не повесть и не роман: в книге нет художествен- ного вымысла. Это скорее воспоминания заключенного, рассказ о том, что было со мной и с людьми, окружа вшими меня долгие годы неволи. Я хочу, чтобы читатель узнал, как и за что судила лю- дей компартия, как холуи из органов юстиции и милиции выполняли «указания» сверху, что из себя представляли (возможно, и сейчас представляют) советские тюрьмы с их «удобствами» и беспределом, зоны с их садизмом, униже- нием и даже уничтожением людей. Я хочу, чтобы читатель узнал, каковы люди, поставлен- ные государством для «перевоспитания» преступников, и каковы сами преступники, нередко бывшие до вмешатель- ства «закона» вполне нормальными людьми. Я знаю, что уже немало написано о тюрьмах и лагерях сталинских времен (А. Солженицын, Л. Разгон и др.), что, наверняка, кто-то уже писал и о современных местах лишения свободы. Надеюсь, моя книга поможет всем, кто предпочитает сладкой лжи горькую правду, кто не хочет ностальгически вздыхать по временам социализма, кто не может допустить, чтобы новые поколения спускались в тот «обыкновенный ад», по кругам которого прошел я. Анатолий Ямпольский 5

8. Глава I. АРЕСТ Три часа ночи. Меня везут по ночному городу. Везут пер- вый раз в жизни на милицейской машине в качестве аресто- ванного. Я вижу знакомые улицы, дома, но плохо понимаю – куда и зачем меня везут. Машина остановилась у ворот «серого дома». Майор предложил мне выйти и следовать за ним. В проходной он предъявил свой пропуск и показал дежурному какие-то бумаги, кивая в мою сторону. Потом мы прошли через двор, и следователь уверенно открыл дверь одного из многочисленных подъездов. Чувствовалось, что он частый гость этого заведения. Мы поднялись на третий этаж и подошли к двери с над- писью ИВС (изолятор временного содержания). Майор по- звонил. Дверь открыла женщина в милицейской форме и пропустила нас в длинный и узкий коридор, по обе стороны которого были двери в камеры. Мы прошли до конца кори- дора и очутились в большой освещенной комнате. После изнурительного допроса я плохо соображал. Меня что-то спрашивали, я что-то отвечал, они что-то записывали, я где-то расписывался. Затем женщина-милиционер повела меня по коридору, подвела к одной из дверей, открыла ее, вежливо втолкнула – и я очутился в грязной, плохо освещенной комнате, в кото- рой находилось 10-12 небритых, в грязной одежде мужиков, мало похожих на людей. Они спали на деревянных нарах, плотно прижавшись друг к другу. При моем появлении они проснулись и, не проявив никакого интереса к моей персоне, чуть подвинулись, освобождая мне место. Я лег на нары. Впервые в жизни лег на нары. Я и представить даже не мог, что когда-нибудь окажусь в таком месте, среди таких людей, 6

9. в таких условиях. Страшно хотелось спать, но уснуть я был не в состоянии. Лежал, глядя в потолок, и события послед- них дней проходили перед моими глазами… В декабре 1980 года один из моих товарищей попросил отвезти его в маленький городок около областного центра. Он часто там бывал у цыган: что-то покупал у них, что-то выменивал. Мы сели на мои «Жигули» и отправились на окраину городка. Приехав, вошли в большой, богатый по цыганским понятиям дом, и мой товарищ стал о чем-то бе- седовать со старым бородатым цыганом. Я с любопытством окинул глазами комнату, увидел многочисленные ковры, изделия из хрусталя и вдруг заметил на столе кучку монет. Как человек, давно занимающийся нумизматикой, стал с интересом разглядывать их – и каково же было мое удив- ление! Среди маленьких, грязных и дырявых монет обнару- жились очень редкие – времен Петра I, Анны Иоанновны, Павла I. У меня загорелись глаза, я принялся упрашивать цыгана продать монеты и был готов купить всю кучку ради нескольких, хотя монеты с отверстиями не представляют коллекционной ценности. Но цыган, недоверчиво посмо- трев на меня, категорически ответил: «Монеты не продаю!» Потом он посмотрел в окно и увидел мою машину. При- стально изучив ее взглядом, цыган сказал: «Продай». «По- жалуйста, покупай», – небрежно бросил я. Машине было уже три года, и ее надо было продавать: ездил я на ней по доверенности, которая давалась не более чем на три года. По этим же законам рядовая колхозница имела право купить автомобиль, а врач, кандидат наук, доцент, такой возмож- ности не имел. Поэтому приходилось идти на ухищрения: машина была куплена на мои деньги знакомой дояркой из колхоза. Вспомнив недавнее посещение ювелирного магазина, я сумел быстро сторговаться с цыганом, попросив за машину 20 килограммов монет. По ценам в пункте приема они сто- или около 8600 рублей, и после оплаты соответствующих налогов мне оставалось бы около 7000 (новая машина стоила 8100 рублей). Через несколько дней я приехал к цыгану, и он на без- мене, весьма приблизительно, отмерил мне 6 килограммов 7

10. серебряных монет. Кстати, монетки были очень маленькие, грязные и все до единой имели пробитые отверстия. Но всё- таки они были из серебра. Старый цыган с сыном привозили эти монетки из Мордовии и Чувашии, где местные женщины украшали ими национальные костюмы. Применялись мо- нетки и для изготовления монист – самодельных ожерелий, которые носили цыганки, чувашки, башкирки и женщи- ны многих других национальностей. Все 6 килограммов не заполнили даже маленькую баночку из-под мармелада «Лимонные дольки», так как серебро очень тяжелое. Мы договорились с цыганом, что машину я ему отдам после того, как получу больше половины монет. Взяв несколько серебряных монеток, я направился в ювелирный магазин, где мне сказали, что с удовольствием купят монеты по 26 копеек за грамм. «А почему не по 43, как написано в объявлении?» – спросил я. Мне вежливо разъ- яснили, что 43 копейки за грамм дают только за крупные монеты, у которых более высокая проба (840), а в этих мо- нетках содержание серебра ниже (500), следовательно, они и стоят дешевле. Я понял, что понесу значительные убытки, и решил пока монетки в магазин не сдавать. Прошло 2-3 недели. Я ехал по городу на своей машине и на обочине дороги увидел двух голосующих мужчин. Эх, лучше бы я тогда не останавливался… Они попросили довезти их до городского рынка и по дороге откровенно разглядывали меня. На мне было прекрасное югослав ское пальто, ондатровая шапка, красивые ботинки и шарф. Они, видимо, приняли меня за какого-то подпольного бизнесмена (легальных тогда не было) и стали спрашивать: нет ли у меня икон, антиквариата, старинных гобеленов и тому подобных вещей. «Нет, ребята, такими делами я не занимаюсь», – от- ветил я и вдруг вспомнил о монетках, полученных от цыгана. «Нет, монеты нам не нужны, – сказали они, – но мы сейчас на рынке найдем тебе человека, который их с удовольствием купит». На рынке мне привели молодого человека, азербайд- жанца, как потом выяснилось, и мы назначили встречу. Встреча состоялась в вестибюле одной из гостиниц горо- да. Мой рыночный знакомый был не один. С ним пришел высокий, стройный, хорошо одетый молодой человек, тоже 8

11. азербайджанец, который представился Димой. Дима долго, с видом специалиста разглядывал монеты, подсчитывал что-то в уме, после чего сказал, что с удовольствием купит у меня все монеты. Зная, что цыган должен мне еще 14 килограммов монет и что, наверняка, отдаст их мелкими, дешёвыми монетами, я решил компенсировать будущие потери и предложил Диме купить у меня монеты по 50 ко- пеек за грамм. Мы определили, что стоимость всех монет составляет 3000 рублей. Немного помолчав, Дима заявил, что монеты будет покупать не он, а его дядя, который живет в Москве. Я согласился. Дима оставил мне московский теле- фон и уехал в Москву. Через несколько дней мы созвонились и назначили встречу. Уже тогда я подсознательно чувствовал, что начи- нает разыгрываться какая-то приключенческая история с моим участием, но ничего страшного ещё не видел. Просто мне хотелось поскорее закончить эту дурацкую историю с цыганом, машиной, монетами и азербайджанцами. Я не чувствовал никакой опасности, так как раньше никогда не попадал в подобные ситуации. На перроне Ярославского вокзала в Москве Дима встре- тил меня очаровательной улыбкой и предложил пройти в вокзальный ресторан, где нас ожидает его дядя – покупатель монет. В зале меня познакомили с молодым азербайджан- цем, который назвался Аликом. Я обратил внимание на ши- карный стол: армянский коньяк, икра, цыплята «табака», фрукты – и понял, что имею дело с богатыми людьми, для которых какие-то 3000 рублей – не деньги. Выпив коньяка и изрядно закусив, я предложил ребятам начать сделку. Было решено ехать к ним домой. Сидя в такси, я предложил остановиться у какой-нибудь почты: «Там всегда есть точные весы и мы сможем взвесить монеты, чтобы соблюсти чистоту сделки». Быстро нашли почту. Водитель не остановился у входа, так как остановка там была запрещена, а свернул за угол в какой-то переулок. Полностью доверяя своим пар- тнёрам по сделке (надо же быть таким идиотом), я отдал Алику банку с монетами и попросил его сходить на почту и взвесить её. (Через несколько лет, уже в зоне, он признался мне, что не рассчитывал так просто завладеть серебром). Я 9

12. остался с Димой в машине, и мы стали ждать Алика. Мину- ты через две Дима сказал: «Подо жди меня минуточку, я в какой-нибудь подъезд забегу по малой нужде». «Пожалуй- ста, пожалуйста», – сказал я, все еще не понимая, что меня элементарно грабят. Прошло две минуты, пять, десять… Выйдя из машины, я свернул за угол. На двери и на окнах огромными буквами было написано «Ремонт». Я вернулся к такси. Увидев меня, таксист сказал, ухмыльнувшись: «Что, парень, обули тебя…» Чувство страшной обиды захлестнуло меня. Было очень жаль потерянных денег, огромной в то время суммы. Но что делать – сам дурак. Я купил билет на вечерний поезд и поехал к своему дру- гу. Очень хотелось поделиться с кем-нибудь, «поплакаться в жилетку», да и до поезда оставалось много времени. «Ну что поделаешь, деньги вещь наживная, – сказал друг, вы- слушав мой рассказ. – Только вот обидно, что сволочи такие еще по земле ходят». Заставив себя успокоиться, я поехал на вокзал. Каково же было мое удивление, когда я встретил на перроне Диму! Появился и Алик. Увидев меня, они наперебой стали объ- яснять случившееся: «Толык, Толык, этот почта нэ работал, мы пашлы искат другой. Пришлы – тэбя нэт. Нэ валнуйся, мы тэбэ дэнги атдадым, вот едым в ваш город, у рэбят на ба- заре дэнги вазмем и атдадым». В поезде мы ехали в разных вагонах. Рано утром приехали, и я пригласил их к себе домой – не хотел упускать из вида, так как появилась маленькая надежда получить свои деньги. Жена приготовила нам за- втрак, выпили чаю и пошли ко мне в гараж за машиной. Я продолжал им верить – наверное, потому, что меня никогда так жестоко не обманывали. Приехав на базар, мои «друзья» подходили к своим соплеменникам, что-то говорили на род- ном языке, в общем, делали вид, что ищут деньги. Конечно, денег им никто не дал. «Панымаэшь, Толык, сегодня ны у кого на базаре дэнэг нет. Ты нэ валнуйся, завтра мы тэбэ принэсем дэнги дамой». На следующий день я поехал к Михаилу (так звали цыга- на). Следуя нашей договоренности, я оставил ему машину, а он дал мне еще около восьми килограммов монет. На этот раз, наученный горьким опытом, я не стал брать только 10

13. мелкие монеты. Примерно половина была достоинством в 50 копеек и в 1 рубль, то есть более высокой пробы, а сле- довательно, и более дорогих. Дома я и моя младшая дочь стали обрезать с монет ниточки и проволочки, которыми они крепились раньше к женской одежде. За этим занятием меня застали Дима и Алик, которые внезапно пришли ко мне, и я не успел спрятать монеты. Увидев их, они воскликнули: «О, Толык, у тэбя еще манэты ест! Это харашо, мы тэбе найдем пакупатэлей на них». – «Нет, ребята, вы сначала отдайте деньги за первую партию, а потом будем говорить и об этих». Пообещав сегодня-завтра все финансовые вопросы со мной решить, они ушли. Утром следующего дня они радостные явились опять ко мне домой и сообщили, что нашли какого-то «сверхпоку- пателя», который готов купить все монеты аж по рублю за грамм. Тут я впервые по-настоящему почувствовал к ним недоверие. «Нет, ребята, пусть ваш покупатель приезжает с деньгами ко мне домой, и здесь совершим всю сделку». Я уже понимал, что делаю что-то не то, но остановиться не мог: жалко было денег, накопленных многолетним трудом. На следующий день, 7 февраля 1981 года – я никогда этот день не забуду – они снова пришли и сказали, что покупатель ждет, что он должен уезжать, и предложили компромиссный вариант: взять несколько монет и поехать к покупателю. В конце концов, он должен посмотреть на то, что собирается купить. Их доводы показались мне справедливыми. Я взял горсточку больших и маленьких монет, и мы поехали на одну из улиц города – тихую и темную. Нашли какой-то глухой двух этажный старый дом, поднялись на второй этаж и вошли в дверь с табличкой «7». В квартире была какая-то старуха, а в другой комнате сидел мужчина «кавказской национальности», с рыжей шевелюрой и наглым видом. Посмотрев монеты, он сказал: «Меня это устраивает, по рублю за грамм я у тебя их возьму», – и вытащил толстую пачку денег в крупных купюрах. Я согласился привезти все монеты сразу, не подозревая, что это был просто нанятый бандитами «артист». Алик вызвался ехать со мной. При- ехав домой, я положил в сумку монеты, чашечные весы, чтобы покупатель знал их точное количество (моя педан- 11

14. тичность!). На такси мы быстро вернулись к этому дому. Я попросил таксиста подождать, так как намеревался воз- вращаться с большой суммой денег и думал, что на такси будет безопасней. Таксист, получив задаток, согласился. Мы с Аликом опять поднялись на второй этаж, вошли в седьмую квартиру, но рыжего кавказца там уже не было. Вместо него к нам вышел Дима. Не успел я очухаться, как Алик выхватил нож и резким движением вырвал у меня сумку. Увидев это, старуха закричала: «Нет, нет, только не здесь!» Появился Дима. Они выволокли меня в коридор и прислонили к стенке. Дима тоже достал какой-то старый ржавый нож и приставил мне к сердцу. Алик свой нож приставил к горлу как раз в области сонной артерии, и я, припертый двумя ножами к стенке, оказался совершенно обездвиженным. Держа у себя сумку, они стали шарить по моим карманам. Нож, который был приставлен к горлу, постепенно стал вонзаться в меня. Сначала я был в таком шоке, что все происходящее воспринимал как в тумане и не чувствовал страха и опасности, но, ощутив боль, вдруг с ужасом понял, что это последние минуты моей жизни. Такой свидетель им был не нужен. Не знаю, то ли бог подсказал решение, то ли сработал инстинкт самосохранения, но я резко поднял руки и снизу вверх с силой ударил по рукам убийц. Воспользовавшись их секундным замешательством, вырвался и бросился бежать вниз по лестнице. На первом этаже увидел какую-то дверь, точно помню на ней цифру «2». С размаху влетел в неё и очутился в комнате. За столом сидела компания пьяных мужиков, которые с удивлением восприняли мое внезапное появление. «Ты кто такой? – спросили они. – Откуда свалился? Что тебе надо?» Я отве- тил, что за мной гонятся двое с ножами и пытаются убить. Услышав это, они дружно вскочили со своих мест. Один из них вытащил из-под кровати топор, и мы всей гурьбой вы- сыпали на улицу. Там мы увидели только красные огоньки удаляющегося такси. Убийцы, не сумев осуществить заду- манное, уехали с моими монетами. И тут страшная мысль пронзила меня: я решил, что они поехали ко мне домой, где были жена, двое дочерей и, честно говоря, было чем пожи- виться грабителям. Я попросил мужиков срочно поймать 12

15. какую-нибудь машину, чтобы как можно быстрей попасть домой и защитить свою семью. И вот на этой тихой улице показался белый «Москвич», оказавшийся милицейским патрульным автомобилем. Милиционеры вышли из маши- ны и небрежно спросили: «Что у вас тут стряслось? Что за паника такая?» Мужики наперебой стали рассказывать, что на меня напали двое с ножами, ограбили и чуть не убили. Можете представить себе мое состояние. Не знаю почему, но я вбил себе в голову, что они обязательно поедут ко мне домой. Перед глазами возникали страшные картины. В то время я был совершенно не способен аналитически мыс- лить. Страх за семью парализовал меня. Плохо соображая, что делаю, я быстро сел в машину, назвал свой домашний адрес и попросил как можно быстрей доставить меня туда. Эх, лучше бы мне не садиться в ту машину! Приехав к подъ- езду, я вместе с милиционерами поднялся на второй этаж и позвонил. Открыла жена. «Алик с Димой сейчас не приез- жали?» – спросил я. «Нет», – спокойно ответила она. Вздох облегчения вырвался у меня. «А почему ты с милицией?» – «Потом объясню», – сказал я. Милиционеры предложили поехать вместе с ними в отделение милиции, чтобы «соблю- сти формальности». Я не возражал. Они привезли меня во Фрунзенское отделение милиции и доложили дежурному, который стал спрашивать у меня приметы Алика и Димы. Я как законопослушный гражданин, естественно, все рас- сказал. Лучше бы у меня тогда язык отсох! Дежурный тут же сообщил все дежурному по городу, а далее как в детективах: «Внимание всем постам…» Меня же посадили в белую «Вол- гу» без опознавательных милицейских знаков, и мы поехали по ресторанам и вокзалам, где я мог, по мнению милиции, обнаружить и опознать преступников. Побывав на вокзале и в двух ресторанах, мы в машине услышали сообщение по рации о том, что их уже поймали и они находятся в отде- лении милиции. Вернувшись в милицию, я увидел Алика и Диму – моих убийц и грабителей, людей, которые резко изменили всю мою жизнь, прервали её спокойное течение и обрекли меня на многолетние муки и страдания. Вид у них был как у побитых собак. Меня проводили в кабинет к дежурному следователю, и начался мой первый в жизни до- 13

16. прос. Следователь скрупулёзно, во всех деталях расспросил о том, как всё произошло, аккуратно записал, дал мне про- читать и расписаться. Когда я шел мимо «дежурки», Алик и Дима увидели меня и сказали: «Напрасно ты, Толик, это сделал. Теперь вместе сидеть будем». Я не придал значения этим словам и даже возмутился: «Меня ограбили, чуть не убили, и меня ещё и посадят?!» Не понимал я тогда, что советская фемида может всё, может дать мне срок больше, чем этим бандитам. Дома я рассказал жене обо всем случившемся. Она была в шоке и стала ругать за беспечность, за слепую веру в лю- дей. Что ж поделаешь – я был такой, так меня воспитали с детства. Спал я плохо: понял, что влип в очень скверную историю. Решив посоветоваться со знакомым адвокатом, утром по- ехал к нему и рассказал о приключениях последних дней. Меня внимательно выслушали и успокоили, сказав, что ничего страшного нет, что ещё будут вызывать в милицию и на суд, что Алика и Диму обязательно посадят и дадут большой срок, так как 146 статья (разбойное нападение) предусматривает наказание от 8 до 15 лет. Однако адвокат предупредил: лучше нигде не говорить, что эти монеты я получил за свою машину. Я поблагодарил за консультацию и решил поехать к цыгану. В то время я уже понимал, что меня, кроме происхождения монет, могут спросить – где машина? Поэтому, приехав к цыгану, попросил его вернуть на некоторое время машину, чтобы никто не смог узнать, что монеты получены за неё. Михаил с интересом выслушал рассказ о моих приклю- чениях, но вернуть машину отказался. Я стал убеждать его, объяснял, что мне очень трудно будет не упомянуть о нем и о нашей сделке и что милиция может и к нему обратиться за разъяснениями. Я знал, как цыгане не любят встреч с милицией. Но Михаил был тверд. В отличие от меня, он просто-напросто никому не доверял и решил, что я хочу иметь и монеты, и машину, а он останется ни с чем. В этот же день мне позвонили из милиции и попросили зайти. Я разговаривал уже с другим следователем (первый был просто дежурным), но никаких вопросов о происхождении монет 14

17. он мне не задал. Весь оставшийся день я искал ответ на во- прос, который рано или поздно последует: где моя машина и откуда у меня столько монет? Ответа я не нашел. Назавтра с утра я опять поехал к Михаилу и опять стал убеждать его отдать на время машину. Я просто не мог ни- чего другого придумать. Придумал Михаил: «А ты скажи ментам, что продал мне машину за деньги – и баста. Что встретились на базаре, договорились о цене, что перегнал мне машину, что получил задаток в 2000 рублей, а оформ- лять будем на днях». Я понимал, что эта версия «шита белы- ми нитками», но ничего лучшего не было. Так, по сути дела, ни с чем, вернулся домой. Меня встретила встревоженная жена: «Тебе уже несколько раз звонили из милиции и велели срочно приехать к ним». Что-то ёкнуло в душе, стало почему- то страшно, но ехать пришлось. Это было около 2 часов дня 9 февраля. Мои часы на свободе были сочтены. Когда я вошёл в кабинет к следователю, то увидел там ещё несколько человек. Лица у всех были встревоженные. «Вот, явился. Заставляешь ждать». Я впервые почувствовал какую-то враждебность в его голосе. «Ладно, посиди тут или погуляй где-нибудь пока, а часика через два приходи. Что- то нас по твоему делу вызывают в «серый дом» (областное управление КГБ и УВД). Что ты еще натворил? Дело-то плевое, а «серый дом» запросил материалы». Я и сам уди- вился – причём тут «серый дом?» (Ответ стал мне ясен через несколько лет.) Я посидел в коридоре, погулял по улицам и часа через два опять подошел к кабинету следователя. Я был удивлен переменой в лицах находившихся там людей. Они смотрели на меня как на врага, с каким-то удивлением и подозрительностью. «Слушай, а что если нам поехать к тебе и посмотреть твою коллекцию монет?» – предложил следователь. «Поехали», – спокойно ответил я. Я, правда, не совсем понимал, зачем им моя коллекция, но милиции не принято задавать вопросов. Следователь, два оператив- ника и я сели в машину. По дороге заехали ещё в «серый дом» и взяли с собой криминалиста; я его хорошо знал как заядлого книголюба. Дома никого не было, я провел всю компанию в свою комнату и стал показывать коллекцию монет с комментариями, подробно объясняя возраст и другие 15

18. характеристики каждой монеты. «А что у тебя ещё есть?» – спросили они. Я, не совсем представляя, что им нужно, стал показывать обменный фонд, где было не более полутора десятков монет. «Ну, а ещё что у тебя есть?» – настаивал следователь. «Ничего больше нет», – не понимая, ответил я. Тогда следователь предъявил мне официально оформлен- ный ордер на обыск. Тут вернулась домой жена и, увидев эту милицейскую компанию, страшно удивилась и испугалась. Я кое-как объяснил ей происходящее и всячески пытался успокоить её. Один из ментов пошел в квартиру напротив и пригласил понятых. Пришли соседи. Они были удивлены не меньше нас с женой. Мне было ужасно стыдно. Меня в доме знали как интеллигентного, тихого, спокойного и не способного ни на что плохое человека. Начался обыск. Длился он более четырёх часов. Работали профессионально. Перевернули буквально всё: перелистали все книги, а была у меня их не одна тысяча; у жены разверну- ли и перетрясли все простыни, наволочки и пододеяльники; заглянули во все углы, изучили посуду, проверив каждую кастрюлю и вазу; осмотрели всё барахло в чулане и, есте- ственно, ничего не нашли. Я до сих пор так и не знаю – что они искали? Около семи вечера, закончив свои бесплодные поиски, они вспомнили: «Слушай! Да у тебя машина есть. А ну, поехали в гараж, посмотрим там». Я оделся. «Не вол- нуйтесь, – обратились они к жене, – он скоро вернется». Они её обманули: ни в этот день, ни на следу ющий, ни через месяц, ни через год я домой не вернулся. Я сам тогда не мог предположить, что ухожу из дома на многие годы. Ничего не найдя в гараже, они предложили мне поехать с ними в райотдел милиции, якобы соблюсти ещё кое-какие формальности. Сказали бы, сволочи, правду, что увозят навсегда – я хоть бы с семьёй простился по-человечески. Меня опять привезли в уже знакомое здание. Попросили подождать в коридоре перед какой-то дверью. Ждал долго – часа два, два с половиной. Силы покидали меня. Я только потом понял, что это один из элементов допроса – довести человека до потери физических и психических сил, а потом с легкостью, практически без сопротивления получить от него желаемые сведения. 16

19. Часов около одиннадцати вечера меня, наконец, пригла- сили в кабинет. За столом сидел человек непонятного воз- раста в милицейской форме с майорскими погонами, очень странной внешности, несколько напоминавший гоголев- ского Плюшкина. Но по его острым глазам, по взгляду, по манере говорить я понял, что это далеко не Плюшкин, а скорее Порфирий Петрович из романа Достоевского. Он представился: «Майор Шунтов Константин Геннадьевич – следователь по особо важным делам городского управления внутренних дел. Разговор у нас будет долгий и трудный». После утренней поездки к цыгану, дневного пребывания в милиции, изнурительного обыска, длительного ожидания в коридоре я был совершенно обессилен. Я сказал Шунтову о моем состоянии и попросил перенести разговор на завтра, а сейчас отпустить меня домой. «Что вы, что вы, – возразил он, – вы как раз хорошо готовы к допросу, а о доме забудьте, будем разговаривать сегодня, и вообще привыкайте к моему обществу – встречаться будем часто». Деваться было некуда. Майор разложил передо мной на столе всю мою коллекцию монет и весь обменный фонд, который у меня за брали при обыске, и начался длительный, изнурительный допрос: «Где, когда и у кого вы приобрели эту монету?» – спрашивал он, поочерёдно показывая на каждую. Его интересовали фамилия, имя и адрес продавца или человека, с которым я производил обмен монет. Я и в нормальных условиях не вспомнил бы, «где, когда и у кого», а при моём тогдашнем состоянии вряд ли мог вспомнить, как зовут мать родную. Да и просто невозможно было ответить на эти вопросы, так как нередко покупаешь или обмениваешь монеты у челове- ка, которого видишь-то в первый и последний раз. Что я мог вспомнить, я сказал, но майор был удивительно настойчив и продолжал спрашивать одно и то же. В начале первого ночи он посмотрел на часы и сказал: «Ну вот, девятое фев- раля кончилось, началось десятое. Давай прервём допрос и будем оформлять арест». Только потом я понял, что его подлая душа проявилась даже в такой мелочи – хотя бы на один день увеличить мой срок, хоть на день задержать мое возвращение домой, так как начало срока считалось со дня ареста. Майор стал заполнять какие-то бланки, писать бума- 17

20. ги, что-то мне зачитывал, заставлял где-то расписываться. Я ничего не соображал и делал всё, что он говорил. После всей писанины он опять с ещё большей настойчивостью на- чал задавать вопросы. Я смотрел на него и думал – откуда у него-то силы берутся? В полтретьего ночи он прекратил эту пытку. Явившийся милиционер снял с меня галстук и часы, обшарил все карманы. Мои вещи положили в пакет, дали мне где-то расписаться и повели вниз к машине. Майор поехал со мной. Так я очутился в КПЗ (ИВС). С мучившим меня вопросом: «Что же всё-таки менты искали у меня весь день?» – я постепенно заснул. Сколько я проспал – не знаю, но, когда проснулся, у меня было ощу- щение, что вся одежда на мне шевелится. Я откинул полу пальто и потерял дар речи: по меховой подкладке в разные стороны бегала не одна сотня клопов. Я начал давить их, да- вить, давить, но быстро понял, что это занятие бесполезное. От моих движений проснулись соседи по нарам: «Ты что, пытаешься истребить этих зверей? Бесполезно. Привыкай, парень, привыкай. Сожрать не сожрут, но кровушки попьют ну прямо как менты. Это теперь надолго». Мужики тут же уснули опять, а я не мог. Меня донимали не только клопы, но и новые вопросы. С чего это вдруг менты так резко переключились с Алика и Димы на меня? Ведь в первые дни моя персона их совер- шенно не интересовала, они даже ничего не спрашивали о монетах. И вдруг после посещения «серого дома» сразу забыли о моих грабителях и резко переключились на меня. Что им сказали или приказали в «сером доме»? Тогда я не мог найти ответы на эти вопросы. Наступило утро. В камеру вошли менты, построили нас и стали выкликать всех по фамилии. Потом эта процедура повторялась со мной более 5000 раз. Менты ушли. Я чув- ствовал себя совершенно разбитым. Кружилась голова, появились сильные боли в сердце. У меня до этого был ма- ленький инфаркт, и я уже боялся болей в сердце. Мужики увидели, что мне плохо, и стали стучать в дверь. Пришла женщина-милиционер. Я попросил её вызвать врача. Не хотелось подыхать в первый же день тюремной жизни. До- вольно быстро приехала «Скорая помощь». В камеру в со- 18

21. провождении ментов вошли врач и санитарка. Врач узнала меня – когда-то была моей студенткой. Она с удивлением и ужасом смотрела на меня: «Анатолий Соломонович! Что случилось? Как вы сюда попали?» У меня настолько сильно болело сердце, что я ничего не мог объяснить ей, да, чест но говоря, и не знал, что ей сказать. Врач послушала сердце, смерила давление, набрала что-то в большой шприц из не- скольких ампул и ввела мне в вену. После укола её сразу увели. Через некоторое время мне стало легче, боль утих- ла. Принесли завтрак. На алюминиевой тарелке лежало несколько холодных, потемневших полусырых картошин и очень бледный кусок рыбы. Я попробовал, но есть не смог даже после суточного голодания. Соседи по камере укоризненно покачали головами: «Погоди, ещё не такое жрать будешь», – и в одну секунду разделили и съели мою порцию. После завтрака посыпались вопросы: «За что сюда попал? Какая статья? Кем работал на свободе?» Последний вопрос особенно удивил меня – я уже не на свободе, что ли? «Конечно, нет, – спокойно ответил кто-то из них. – Отсюда мало кто выходит на свободу». Я ещё надеялся, даже был уверен, что отношусь к категории «мало кто». Тем не менее ответил им на вопрос о моей профессии, а вот за что и какая статья, ответить не смог, так как сам не знал. Несмотря на страшный внешний вид, ребята были неплохие, и я их со- всем не боялся, хотя впервые в жизни встретился с глазу на глаз с живыми, настоящими преступниками. В 10 часов утра меня вызвали к следователю. В комнате, куда меня привела милиционер, я увидел уже знакомого мне майора Шунтова. «Ну что, – радостно потирая руки, сказал он, – санкцию на твой арест у прокурора я получил, так что через день-два тебе будет предъявлено обвинение, и, сам понимаешь, поедешь на Болотную». Я не очень хорошо представлял, что такое «предъявлено обвинение» и что такое «на Болотную», но понял – это тюрьма. Потом меня повели в какую-то комнату и начали «катать пальчики», то есть снимать отпечатки. Процедура хотя и безболезненная, но довольно противная, а главное, унизительная, особенно если это делается первый раз в жизни. 19

22. После обеда, который мало отличался от завтрака, меня вывели из камеры и повели по коридорам «серого дома». Сначала это были какие-то мрачные, темные коридоры, потом более цивильные и, наконец, почти шикарные, с ковровыми дорожками и дубовыми дверями. Меня завели в огромную приёмную какого-то высокого начальника и усадили на стул. Конвоирующий милиционер скрылся за дубовыми дверями, на которых была табличка: «Зам. на- чальника УВД области полковник Темнов В.А.» Я уже в который раз удивился: почему моей персоной интересуют- ся начальники столь высокого ранга? Меня пригласили в кабинет. «Садитесь», – небрежно сказал высокий плотный человек с чисто выбритым черепом. Он долго и пристально разглядывал меня со всех сторон, а видок у меня был уже, мягко говоря, неважный: небритый, осунувшийся от трех- дневного голода, в помятой одежде без галстука. «Так вот вы какой», – наконец вымолвил он. «Какой?»- удивленно спросил я. «Всю жизнь прикрывались доцент ским дипло- мом и партийным билетом, – не обращая внимания на мой вопрос, продолжал он, – а на самом деле ярый валютчик». – «Да что вы такое говорите? Я валюты и в руках-то не держал никогда!» – «Всё ясно с вами, всё ясно. У нас есть указание вас так наказать, чтобы другим неповадно было». Его слова потрясли меня. Кто этот всемогущий бог, указания которого так беспрекословно выполняет областное УВД? Причём тут я – маленький, безобидный и всегда законопос- лушный человек? Почему попытка продать свои вещи, при которой меня же ограбили и чуть не убили, так разгневала этого неизвестного всемогущего «бога», что он дал указание жестоко наказать меня? Причём тут валюта? За что меня здесь держат и мучают? Все эти вопросы я хотел задать высокомерному полковнику, но не успел. «Увести его», – приказал он, и тут же мой конвоир скомандовал: «Руки за спину, вперед!» Меня привели в камеру, и за спиной смачно лязгнул железный засов. Слова полковника посеяли страх и смятение в моей душе. Раньше мне казалось, что всё происходящее – это какой-то страшный сон, который непременно кончится, и все поймут, что я ни в чём не виноват. Я никого не ограбил, не убил, не 20

23. обманул. Я не нанёс никакого вреда ни государству, ни ко- му-либо из конкретных людей. Я надеялся, что эти умные люди разберутся и отпустят меня домой. После визита к Темнову стало ясно, что хорошего ждать нечего. Никто не будет ни в чём разбираться, раз есть указание. Судьба моя предрешена – я обречён. Я лежал на нарах, смотрел в пото- лок, и воображение рисовало мрачные картины будущего. В чувство меня привёл лязг засова. «Ямпольский, на выход». Опять повели по каким-то коридорам, но уже по другим. В одной из комнат мужчина примерно моих лет, довольно интеллигентного вида, вежливо усадил меня, предложил чаю, сигарету. От сигареты я отказался, а вот крепкого сладкого чая выпил с удовольствием. «Зовут меня Иван Анатольевич, я капитан милиции и хочу задать вам несколько вопросов». Из его уст я впервые услышал глав- ный вопрос: где взял монеты? Я никоим образом не хотел в это дело впутывать цыгана Михаила и начал откровенно врать, рассказывая заранее придуманную сказку: «Монеты я купил в саду им. 1 Мая, где собираются все нумизматы, у незнакомого мужчины невысокого роста, лысого, одетого в кожаную куртку и с черным кожаным портфелем» (внеш- ность одного московского приятеля). Далее я поведал, что купил монеты за свои деньги, отобрал в коллекцию наиболее интересные, а остальные за ненадобностью решил продать. Для большей убедительности поругал продавца за то, что тот поставил условие оптовой покупки. Иван Анатольевич выслушал и, усмехнувшись, сказал: «Мало похоже на правду, я все-таки очень советую вам говорить правду». Я первый раз в жизни так по-крупному врал, а мне всё равно не поверили. Я опять повторил придуманную мной сказку. Иван Анатольевич спокойно выслушал, опять усмехнулся и сказал: «Ну что ж, для первого раза хватит». В камере, кроме меня, осталось только двое; одного звали Вася – это был типичный уголовник без одной руки. С одной рукой воровать неудобно, так он уже шестой раз готовился предстать пред правосудием. Второй был прекрасно одетый, интеллигентной внешности молодой человек лет тридцати, которого забрали КГБэшники за проповеди баптизма. Вася меня всё время успокаивал: «Натоха, да ты не боись, воры 21

24. ведь тоже люди. Никто тебя не тронет ни в хате, ни на зоне, только куму не стучи. Там грамотных уважают, главное, никого не бойся, даже если очень страшно – не показывай вида». Я потом с благодарностью вспоминал Васины настав- ления – они мне пригодились. Второй – не помню, как его звали – советовал думать о душе и молиться. Его советами мне воспользоваться не пришлось. Поздно вечером меня опять повели к Ивану Анатольевичу. Идя по коридору, я думал: «Ну и крепко же за меня взялись, умеют у нас вы- полнять указания». На сей раз его интересовало, где моя машина. «Продал», – спокойно ответил я. «А где же деньги тогда?» – «А деньги дома». – «Неправда, при обыске денег у вас не нашли». – «Плохо искали», – парировал я, понимая, что начал вести глупую, азарт ную игру, но остановиться уже не мог. Какая-то внутренняя злость поднималась против этих людей, которые теперь могли делать со мной всё, что им вздумается: увести – привести, накормить – не накормить и т.д. Может быть, Иван Анатольевич был и неплохой мужик, но я злился тогда на него. Много позже я понял, что отдель- ные люди не виноваты в этом беспределе, виновата система. «Ну а всё-таки, где же ваша машина?» – настаивал Иван Анатольевич. Я решил, что ничего страшного не будет, если скажу ему, что продал машину цыгану Михаилу и что он живет на окраине небольшого городка. Адрес я не помнил, фамилию не знал и потому был уверен, что Михаила они не найдут, да вряд ли и искать будут. Он всё записал, дал рас- писаться, и меня опять увели в камеру. Ночь прошла относительно спокойно, если не считать ожесточённых боёв с клопами, которые, как вампиры, впивались в меня и пили остатки крови. Ужин я перед этим почти весь съел. Он был отвратительный, но голод брал своё. На следующее утро опять пришёл майор Шунтов и принес какие-то бумаги. Прочитав их, я понял, что мне предъявлено обвинение по части 2 статьи 88 УК РСФСР, то есть наруше- ние правил валютных операций. На сей раз я не сдержался и спросил: «О чём вы говорите? Какая валюта? Да я в глаза-то не видел её никогда». «Нет, дорогой мой, – с ехидной улы- бочкой и весело потирая руки, сказал майор, – монеточки-то из серебра, значит, валюточкой будут они. А ты их азер- 22

25. байджанцам продал». Его лицо светилось садизмом. «Как продал? – возмутился я. – Они ж меня ограбили и убить хотели!» – «А в Москве? В Москве-то ты им монеточки про- дал, да и три тыщёночки получил в рученьки». Я обалдел. Во-первых, откуда он узнал о Москве? Неужели эти идиоты рассказали ему о московской встрече? Совсем мозгов нет! Они же сами себе добавили статью о мошенничестве. Скорее всего, решили меня утопить, не понимая, что и себе вешают камень на шею. Да, действительно, если человек дурак, то это надолго. Во-вторых, почему он им поверил, что они за- платили мне деньги? Я задал ему этот вопрос. «А почему я им должен не верить?» – удивился он. Пришлось рассказать ему о моих московских приключениях. Он рассмеялся мне в глаза и заявил: «Ну, парень! Мастак ты сказки заливать». Я уже не обращал внимания на его фамильярность и воз- мутился: «Почему вы этим двум преступникам поверили, а надо мной смеётесь?» Он сразу стал серьёзным: «А потому я им верю, что они бараны черножопые и не понимают, иди- оты, что башку свою в петлю суют, а ты умный и хитрый, как все вы (?), и потому врешь, чтобы от ответственности уйти». У меня сжались кулаки, но я не стал осложнять своё положение. «Я не буду подписывать ничего, тут ложь». «Не подписывай, – спокойно ответил он, – я вот тут напишу, что от подписи ты отказался, и этого для суда будет достаточно». Пришлось подписать. Стало появляться наплевательское отношение ко всему. Скучать мне не давали и через несколько часов повели на свидание с Иваном Анатольевичем. «Ну что – будем рас- сказывать правду или нет?» Буквально за 2-3 дня у меня уже возникла идиосинкразия (индивидуальная непереноси- мость) к милиции, и, хотя Иван Анатольевич значительно отличался от Шунтова, говорить мне с ним не хотелось. Да ещё какое-то глупое упрямство, мальчишество мешало рас- сказать всю правду и избавить себя от постоянных до просов. Но главное – я не хотел в это дело впутывать Михаила, старо- го больного человека, ничего плохого никому не сделавшего. Я молчал. Тогда Иван Анатольевич разложил передо мной пачку больших, отличного качества фотографий. На них я отчетливо увидел комнату в доме Михаила, стол, на котором 23

26. были разбросаны кучки монет (точно таких, как у меня), и понял, что менты не теряли времени даром. «Ну что, ты не надеялся, что мы так хорошо работаем? Нашли мы твоего Михаила, нашли у него твою машину, нашли монеты, так что напрасно ты играешь с нами в прятки. Кстати, Михаил сидит в соседней камере». Мне стало очень жаль Михаила. За что же взяли его? Иван Анатольевич как бы прочёл мои мысли и сказал: «Да вот у него ещё обрез нашли, так что лет пять ему светит точно». Я почувствовал в его словах какое- то злорадство, которое постоянно видел у майора Шунтова. «Все менты такие, что ли?» – подумал я. Не знаю почему, но я с каким-то ехидством спросил Ивана Анатольевича: «А вы что кончали? Школу милиции?» «Нет, – с достоинством ответил он, – я кончал Московский институт народного хозяйства им. Плеханова». Тогда я понял, что передо мной сидит умный, грамотный и сильный, ну если не враг, то про- тивник – это уж точно. «Ну что, будем делать очную ставку с Михаилом?» Продолжать упираться было просто нелепо. Выслушав и записав всё, капитан отправил меня в камеру. В камере мы остались вдвоем с баптистом. Он оказался очень интересным человеком. Ему было 28 лет, у него уже было четверо детей и жена беременна пятым. Он сознатель- но сделал так, чтобы его арестовали и посадили – для того, чтобы нести веру в души заблудших в тюрьмах и колониях. «А как же жена? Как дети? На кого же ты их оставил?» – «Жена меня благословила на этот шаг, а о ней и о детях позаботятся братья по вере». Мы иногда с ним спорили по философским вопросам, но убедить его в чём-нибудь было невозможно – настолько сильна была его вера. Он часто раз- бивал мои доводы в пух и прах, и беседы с ним хоть как-то отвлекали меня от страшных мыслей. Я постепенно начал привыкать к еде, хотя все, что при- носили, было несъедобно: холодная почерневшая картошка, костлявая полусырая, совершенно несолёная рыба и вче- рашний чай. На обед давали суп: холодная вода, в которой плавали потемневшая картошка и несколько каких-то крупинок. Тогда я ещё не знал, что наступит время и я буду вспоминать эту кормёжку как деликатес. 24

27. В отчаянной борьбе с клопами прошла ещё одна ночь. С утра явился майор Шунтов. Его лицо светилось от чувства выполненного долга. Он принес кучу каких-то новых бумаг и велел прочитать их и подписать. Неужели для того, чтобы сломать человека милицейской машиной, надо исписать столько бумаги? Бюрократизм превыше всего. Я уже по- нял, что сопротивляться бесполезно, и, почти ничего не читая, подписал все бумаги. «А теперь ознакомься вот с этим протокольчиком, – с особым злорадством сказал май- ор, – посмотри, кто ты есть на самом деле». Его слова меня заин триговали, и я стал читать. Это был протокол партий- ного собрания института, где я тогда работал. Повестка дня: «Персональное дело коммуниста Ямпольского А.С.» На этом собрании выступил майор Шунтов и заявил, что я вместо воспитания молодого поколения и занятий наукой всё время занимался валютой. Что я постоянно (?) скупал серебро килограммами и потом сбывал его азербайджан- цам, получая при этом огромные барыши. Что я всё время маскировался под порядочного человека, а на самом деле жулик и валютчик и не место мне в рядах нашей славной Коммунистической партии. Народ поверил, да и как не пове- рить, если на трибуне следователь по особо важным делам в мундире майора милиции. А потом мои товарищи по работе, с которыми я всегда был очень близок и которые относились ко мне с большим уважением, стали «клеймить меня по- зором». На мою преступную голову посыпались страшные обвинения, вылили не один ушат грязи, а многие каялись в своей политической слепоте и отсутствии бдительности: «Как это мы просмотрели в своих рядах искусно замаскиро- вавшегося преступника, как не смогли разглядеть личину этого жулика…» И кто говорил! Самые близкие друзья, которые каждый день, улыбаясь, пожимали мне руки, кото- рых я возил на работу и с работы на своей машине, которые приглашали меня к себе в гости и ходили ко мне! Как они, полчаса послушав этого чиновника, смогли поверить ему, а не мне, не защитили меня от этой клеветы, не прогнали его?! Решение собрания: исключить из партии и освободить от занимаемой должности доцента кафедры… 25

28. Я читал, и слёзы подступали к глазам. Боже, ну где же хоть какая-то справедливость? Опять вопросы нахлынули на меня: кто тот всемогущий, который решил стереть меня с лица земли? За что столько страданий свалилось на мою голову? Кто запустил эту адскую машину? А теперь преда- ли и товарищи по работе. Я чувствовал, что земля уходит у меня из-под ног. «Подпиши», – вернул меня к реальности Шунтов. Я готов был разорвать его на куски, он был для меня враг номер один, хотя на самом деле – лишь винтик в этой адской машине. Я подписал ему все бумаги, после чего он торжественно заявил, что сегодня меня отправят в тюрьму и встречи с ним будут продолжаться там. Он понимал, что я его ненавижу, и потому с особым злорадством сообщил о продолжении наших встреч. На этом, слава богу, хоть эта встреча закончилась, и меня отправили в камеру. Часов около шести вечера послышалось лязганье запоров в коридоре. Дошла очередь и до моей камеры. Дверь шумно открылась, и мне велели выйти в коридор, где вдоль стены уже стояло около десятка человек. Меня поставили рядом с кем-то и стали выпускать людей из других камер. Потом появились несколько милиционеров с картонными папка- ми – это были наши «личные дела» – и стали выкликать по фамилии и по одному провожать вниз. У подъезда стоял кры- тый милицейский автомобиль, который в народе назывался «чёрный ворон». Первый раз в жизни я пользовался таким видом транспорта. Я залез в машину, милиционер открыл металлическую решётку и втолкнул меня в какое-то черное пространство, где я нащупал скамейку и сел. Захлопнулись металлические решётки, закрылась дверь, милиционеры сели на свои места, и машина выехала из двора «серого дома». Я старался угадать, где мы едем: вот переехали трам- вайные пути, вот поворот… Я понял, что нас везут в тюрьму на Болотную. Машина подъехала к тюремным воротам и остановилась. Милиционеры вышли. Потом я услышал шум открывающихся ворот, и машина въехала во двор. С лязгом и грохотом за мной на долгие годы закрылась свобода. 26

29. Глава II. ТЮРЬМА Через некоторое время послышался звук ещё одних от- крывающихся ворот и машина въехала в какое-то помеще- ние. Ворота с грохотом закрылись, и наступила тишина. Менты открыли двери машины, отперли железные решётки и начали по одному выпускать нас из машины. Было страш- но – страшно первый раз оказаться в настоящей тюрьме, пу- гала неизвестность. Когда я вылез из «воронка», то увидел, что машина стоит в очень большой комнате. Нас построили в колонну по одному и повели по узкому, длинному кори- дору. Выстроив всех вдоль стены, люди в военной (уже не милицейской) форме брали наши личные дела и выкликали фамилии. Нужно было назвать имя и отчество полностью, а также статью, по которой осужден или обвиняешься. Когда я выполнил необходимую формальность, меня повели по коридору, подвели к какой-то двери, открыли её и, втолкнув внутрь, тут же захлопнули её за мной. Я оказался в замкнутом пространстве, которое нельзя было назвать комнатой. Пол где-то метр на метр, бетонные волнистые стены, чтобы нельзя было писать, высокий по- толок и дверь, обитая изнутри колючим железом, чтобы нельзя было стучать. В общем, стойло какое-то. Позднее я узнал, что эта каморка называется «стакан». Исключитель- но точное название – ни сесть, ни лечь, только стоять. Нас в «стакане» было человек шесть-семь. Мы стояли, плотно прижавшись друг к другу, и слушали, как хлопают двери других «стаканов». Вскоре наступила тишина, и мы стали ждать. Ждать всегда плохо, особенно если не знаешь, чего ждёшь. Стояли мы долго. Где-то через час, не раньше, на- чали хлопать двери. Ещё почти через час дошла очередь и 27

30. до меня. Вы представляете, как можно устать за более чем двухчасовое стояние почти по стойке «смирно!» Меня при- вели в какую-то комнату, предложили вывернуть карманы и сдать все личные вещи. У меня ничего не было, так как все уже забрали в отделении милиции. Тогда человек в военной форме переписал всю мою одежду: пальто, шапку, костюм, рубашку, ботинки и т.д. – и повёл в другую комнату. Там за перегородкой находился человек тоже в военной форме, он пристально и очень долго разглядывал меня. Чем я об- ратил на себя его внимание, не знаю, но смотрел он на меня добрыми глазами и с каким-то сочувствием и сожалением. Заполнив карточку и ещё раз внимательно взглянув на меня, он написал на углу её карандашом цифру 16. Это означало, что ночь я должен провести в шестнадцатой камере. Он по- жалел меня и не направил в камеры 0 и 29, куда посылали всех вновь прибывших. Я потом уже узнал, какой дикий беспредел царил в этих камерах, как там издевались над новенькими. После посещения туалета, а это было более чем кстати, меня подвели к камере 16, открыли тяжелые засовы и втолкнули внутрь. Я очутился в очень тёмном замкнутом пространстве, ос- вещаемом лишь маленькой лампочкой под самым потолком, закрытой каким-то чехлом из жести. Кроме меня, в камере находилось ещё трое. Привыкнув к темноте, я увидел, что это совсем молодые ребята. Двоим было не более 13-14 лет, вид у них был довольно хулиганистый, и они с удивлением стали разглядывать меня: откуда, мол, такой свалился? Был в камере ещё один парень, на вид лет 16, а на самом деле, как я узнал потом, ему было всего 14. Высокий, стройный, очень красивый, с великолепной шевелюрой, чисто и опрят- но одетый, с очень интеллигентным лицом и смертельно грустными глазами… В камере было 4 пары нар: две внизу и две вверху. Поверхность их была не деревянная, как в КПЗ, а из продольных металлических полосок шириной примерно 8-10 см и расстоянием между ними около 12-15 см. Понятно, что если лечь на такие нары, то острые края металлических полосок будут впиваться в тело. Я попробовал лечь, но очень быстро понял, что я не Рахметов, и сел. Кстати, мальчишки тоже сидели. 28

31. Закончив меня разглядывать, один из хулиганистых парнишек спросил: «Мужик, ты за что сюда попал?» «Да так, по недоразумению, – ответил я безразличным тоном. – А вы?» «А мы ларёк бомбанули», – с этаким достоинством и гордостью заявили юные преступники. Я понял, что это действительно, мягко говоря, озорные ребята. Красивый мальчик сидел молча, глядя в никуда. Множество вопро- сов одолевало меня: что ждёт меня сегодня, завтра? почему я здесь? – но в данный момент очень хотелось знать, за что попал в тюрьму этот интеллигентный мальчик. Через пару часов общего молчания я всё-таки не вы- держал, подошёл к нему и сел рядом. «Ничего, парень, всё образуется, все будет хорошо. И это пройдёт, как говорил иудейский царь Соломон». Он вздрогнул и с удивлением посмотрел на меня. Видно, давно не слышал доброго слова. «Хорошо будет, говорите, а что может быть хорошего здесь в течение четырёх лет?» Я понял, что он уже осуждён, и осуж- дён на долгие четыре года. Мне стало ужасно жаль его. «За что ж тебя так?» – спросил я и положил ему руку на плечо. Он не отодвинулся. Он как бы ждал этого вопроса; поняв, что я отличаюсь от тех, кто его окружал в последнее время, он потянулся ко мне, ему нужно было кому-то излить свою душу. Я услышал его ужасную историю. Мальчик учился в восьмом классе одной из обычных школ. В этом же классе учился сынок какого-то номенкла- турного чиновника – то ли из райкома партии, то ли из ис- полкома. Вел себя этот парень безобразно: грубил и хамил учителям, приставал к мальчишкам и особенно к девочкам, при всех распускал руки, хватал девочек за грудь и даже залезал под юбку. Никто не мог дать ему отпора, так как этот юный негодяй пугал всех своим папой: «Попробуйте троньте, папа вам такое устроит – не обрадуетесь». И он, и все остальные знали, что «папа» при желании «мог устро- ить»… Его просто боялись, а он продолжал бесчинствовать и однажды, чувствуя свою безнаказанность, при всём классе попробовал залезть под юбку девочке, с которой дружил мой новый знакомый. Защищая честь своей подруги, тот крепко побил мерзавца. «Папа» этого не простил: через несколько 29

32. дней мальчика арестовали и судили за хулиганство. При- говор: четыре года лишения свободы. Его рассказ меня поразил. Что же это за общество, ко- торое признаёт за хулиганство защиту чести девушки и не наказывает истинного мерзавца и хулигана только потому, что у него «папа»? Почему такое жестокое наказание? Да и кто же судит в этой стране – суд или партийные органы? Через несколько месяцев я на собственном опыте нашёл ответ на этот вопрос… Так началось мое постепенное прозрение. Я занимался своей наукой, учил студентов, мне это нравилось, и я никог- да не видел обратной стороны нашего общества. Я смотрел фильмы о героической милиции, о душевных и справедли- вых следователях и судьях и о жестоких, всегда виноватых преступниках. Всего четырех дней хватило, чтобы резко поколебались мои представления о справедливо сти. Я как мог успокоил парня, убедил, что вся жизнь впереди и он ещё сумеет всё наверстать. Одобрил его действия и по- хвалил за то, что он дал отпор негодяю. «Понимаешь, если бы ты не заступился за свою девушку, ты мучился бы ещё больше. Сейчас тебя мучают подлость и несправедливость других, а иначе мучили бы собственная подлость и трусость. Надо быть мужчиной». Он с благодарностью посмотрел на меня и пожал мне руку. Было видно, что ему стало легче. Через некоторое время мальчишки как-то ухитрились лечь на нары. Я решил последовать их примеру и лёг на эту рахметовскую постель. Не было сил ни стоять, ни сидеть. Усталость брала своё, и я уснул. Утром меня разбудило железное лязганье многочис- ленных замков. Дверь открылась, и на пороге появился человек в военной форме. Мы, естественно, все вскочили и построились. Он выкликнул нас по фамилии и снова захлоп- нул дверь. Я с трудом мог шевелиться – страшно болело всё тело, на боках я обнаружил синяки. Духота была ужасная, хотелось есть. Двое юных грабителей с противными ухмыля- ющимися рожицами всё время о чем-то шептались, глядя в мою сторону. Кулаки у меня сжимались, но в это время опять открылась дверь и всех мальчишек увели. Примерно через полчаса (часы отобрали, и время определялось очень при- 30

33. близительно) дверь опять отворилась, и на пороге появился мой знакомый парень. В его глазах был ужас. Он руками закрывал голову, и тут я разглядел, что его обрили наголо. Пальцы его шарили по лысой голове, он как зверь озирался вокруг. «Вы посмотрите, что они со мной сделали. Вы види- те? Я не вижу, я только чувствую,» – со стоном сказал он. Я не знал, что делать, как его успокоить. Крупные слезы текли по его щекам. Он сел на нары, обхватил голову руками и за- рыдал. Сердце мое разрывалось. «Ну пойми ты, – пытался я успокоить его, – это всего лишь волосы, вырастут новые». Какие-то отцовские чувства появились у меня. Я подошёл, погладил его по плечу, по голове и стал внушать, что воло- сы – это не главное, а главное, что он не уронил свою честь, не предал любимую девушку: «Ты всё правильно сделал. Я поступил бы на твоём месте точно так же. Таких подонков надо бить, бить и бить, если вообще не убивать». Мои слова, видимо, подействовали на него. Он встал, подошел ко мне и посмотрел с благодарностью, глазами, полными слёз. «Спа- сибо, – тихо произнёс он. – Вы, правда, мне верите, правда, считаете, что я прав?» – «Конечно, верю! Конечно, прав! Вот увидишь, родители подадут жалобу, и тебя освободят. Ну должна же быть справедливость!» Я, дурак, тогда еще верил в это. Дверь снова открылась, и, обратившись ко мне, спросили: «В баню пойдешь?» – «Нет». – «Тогда пошли к врачу», – и повели куда-то по мрачному коридору. В медицинском пун- кте – а определить это можно было только по белому халату находящегося там человека – меня стали спрашивать, на что жалуюсь. Я рассказал, что в 16 лет перенёс ревмокардит, что у меня порок сердца, что несколько лет назад у меня был микроинфаркт и что меня сейчас беспокоят одышка и боли в сердце. Меня равнодушно выслушали и предложили раздеться. Послушав сердце и измерив давление, человек в белом халате (я не называю его врачом, так как уверен, что это был не более чем фельдшер) так же молча, «не повернув головы кочан», написал что-то на бумаге и передал её конво- иру. Меня опять повели по тюремным коридорам и привели в очень интересную комнату. То, что там делали, я раньше видел только в кино. На магнитной доске из магнитных букв 31

34. были составлены моя фамилия, инициалы и год рождения. Меня поставили к стенке и велели перед грудью держать эту табличку, пока фотографировали в фас и в профиль. После этой процедуры меня опять препроводили в камеру. Там уже никого не было. Я даже не попрощался с тем парнем, имя которого так и не знаю, как не знаю и его дальнейшей судьбы. Я потом часто думал о нём, когда узнал, что такое колония для несовершеннолетних и что там делается. Ча- сто вспоминал его как один из примеров «справедливости» нашей фемиды. В камере я просидел недолго. Дверь открылась, мне ско- мандовали: «На выход», – и опять повели по противным тю- ремным коридорам с бетонными полами, с выкрашенными в тёмно-зелёный цвет стенами и с многочисленными дверями, отличающимися лишь номерами на табличках. Правда, пять камер имели двойные двери – это были камеры смертников. Пройдя несколько запирающихся дверей, мы подошли к какому-то окошку в стене. Человек в форме осуждённого – серая куртка, брюки, шапочка и табличка с фамилией на груди – записал мои данные и выдал мне матрац, подушку, простыню почти серого цвета и такую же наволочку, алюми- ниевую кружку и ложку и велел расписаться за всё это добро в какой-то карточке. Затем конвоир повел меня на второй этаж, опять бесчисленными коридорами вдоль одинаковых дверей. Я шёл за ним как баран на бойню – без эмоций и с чувством безысходности. Наконец он остановился у одной из камер, открыл её и, втолкнув меня внутрь, тут же закрыл за мной дверь. БОЛЬНИЧКА Передо мной предстала интересная картина: комната примерно 2,5 метра в ширину и метра 4-4,5 в длину, осве- щённая очень яркой, ничем не прикрытой лампочкой. По бокам были двухэтажные нары – на 4 человека справа и на 4 – слева. Все нары были заняты, я оказался в этой камере девятым. У противоположной от двери стены стоял неболь- шой металлический стол с вмонтированными в бетонный пол ножками и такие же две скамеечки. Все обитатели камеры 32

35. тут же прекратили свои дела и разговоры и стали разгляды- вать меня. Я стоял у двери в некогда шикарном югославском пальто, в ондатровой шапке набе крень, в ботинках без шнур- ков, в измятом костюме, небритый, со свернутым матрацем и подушкой под мышкой. В другой руке я держал кружку с ложкой – самый необходимый в тюрьме инвентарь. Я не шучу: если потеряешь ложку или кружку, есть и пить будет невозможно. Видочек у меня был ещё тот. Мужики свеси- лись, как обезьянки, с верхних нар и готовы были начать меня щупать. Все молчали и смотрели на нижние левые нары. На них находилось какое-то существо, которое очень условно можно было назвать человеком. Глядя на него, я вспомнил популярный в то время фильм «Джент льмены удачи», артиста Леонова в сцене, где он, полуголый, весь изрисованный татуировками, сидит на столе. «Оно» было невысокого роста, толстое, в одних трусах и… абсолютно синее. Всё, начиная верхними веками и кончая пальцами ног, представляло собой сплошное художественное полотно. Ну прямо Третьяковская галерея. На левой стороне груди красовался портрет Сталина, на правой – Ленина, на жи- воте по обеим сторонам – черти, которые цепями пытались поднять детородный орган, на спине – почти в натуральную величину собор Василия Блаженного, на руках и ногах – голые женщины и чьи-то портреты, сабли и кинжалы раз- личных форм и размеров, птицы и рыбы, цветы и бабочки, а также великолепный сборник цитат. На верх них веках было написано «Не буди», на стопах ног – «Куда идёте?» Не поднимая головы, исподлобья он посмотрел на меня и спро- сил: «Ты кто?» У меня не было страха. Не знаю почему, но не было. «Человек», – спокойно ответил я. «Ну это мы ещё посмотрим – человек или нет. Кем на свободе-то был?» Мне тогда ещё было трудно понять, что я и свобода – уже понятия разные. «Врачом был». – «О, врач – это хорошо. Вот ты мне скажи: мне 42 года, из них 22 я сижу, у меня цирроз печени – умру я или нет?» Я решил, что нельзя обманывать этого человека, и честно сказал: «Да, умрёшь». «Что? – взревел он, как раненый зверь. – Ты мне-Вове сказал, что я умру?» Он вскочил с нар и стал размахивать кулаками. Почему-то и это меня не испугало: «Ты спросил – я ответил. Цирроз – болезнь 33

36. неизлечимая». Он сел на нары, обхватил голову руками и долго сидел молча. «Да, смелый ты мужик, – наконец вы- молвил он, – мне-Вове никто бы не осмелился сказать это». Я решил его успокоить и начал говорить, что мы все умрём, только в разное время, что ещё Достоевский говорил, что вся наша жизнь – это подготовка к смерти. Вряд ли он знал, кто такой Достоевский, но посмотрел на меня с уважением. Я всё ещё стоял с матрацем под мышкой и кружкой в руке. «Да брось ты это куда-нибудь,» – раздражённо сказал он. «А ты, чем ругаться-то, – совсем осмелел я, – лучше бы лёг на спину, а я бы животик тебе пощупал. Может, печёнка ещё не как камень – тогда поживёшь ещё». Он послушно лёг, и я запустил свою ладонь в его дряблый живот, в правое под- реберье. Край печени был жесткий, как лопата, и я понял, что приговор ему подписан, но из врачебной этики не стал ещё раз пугать, а пошутил: «Поживёшь ещё, было бы с кем». Он сначала не понял смысла шутки, а, когда до него дошло, заржал диким смехом. Все обитатели камеры тоже засмея- лись – то ли поняли, то ли из солидарности с Вовой. Люди начали говорить. Из их разговора я понял, что нахожусь не в обычной тюремной камере, а в больничной палате. Разли- чались они только тем, что в «больничке» давали простыню и наволочку, а в обычной камере не давали. Вова задал мне ещё несколько вопросов, в том числе и как я сюда попал. «А у тебя что болит?» – «Да вот сердце поба- ливает». – «Сердце? Это нехорошо». Он огляделся во круг, о чём-то подумал, встал и резким движением сбросил на пол с верхних нар матрац, подушку, одеяло и всё остальное вместе с человеком, который там лежал. «Вова, что ты делаешь?» – заорал тот. «Молчи, мразь», – сказал Вова, взял постель с нижних нар и бросил её на верхние. «Вова, да у меня ж рука больная», – стал жаловаться бывший обитатель нижних нар. «Молчи и забирайся наверх, а то вообще оторву твои грабли паршивые». Указав на освобождённые им нижние нары и обращаясь ко мне, Вова произнес: «Вот тут будешь лежать. Нельзя с больным сердцем лазить наверх». Я был удивлён добротой этого зверя, но попытался возразить: «Тут же че- ловек…» Он грубо оборвал меня: «Что, опять возражаешь? Я сказал, будешь тут лежать, значит, будешь». Я послушно 34

37. положил матрац на нижние нары и за стелил постель. Му- жик, оказавшийся на полу, смотрел на меня злыми глазами, и я решил, что заимел себе врага, однако ошибся: раз Вова сказал – значит, закон. Вообще, меня никто не обижал, тем более не бил (как меня пугали некоторые тюрьмой), мы си- дели и мирно беседовали. Я потом понял, что осужденные с уважением относятся к образованным людям, и особенно к врачам. Когда мои соседи по камере узнали, что я не про- сто врач, а кандидат медицинских наук и доцент, то акции мои резко подскочили в цене. Каждый стал мучить меня расспросами о своих болезнях, думая, что я, как Айболит, сразу излечу его от всех. Я старался подробно отвечать на их вопросы. Принесли обед, хотя это пойло с большой натяжкой мож- но было назвать едой. Самые уважаемые люди имели свое место за столом, а остальные ели, сидя на нарах и держа алюминиевую кружку на коленях. Сел за стол и тот мужик, которого Вова сбросил на пол с верхних нар. Вова свирепо по- смотрел на него и вдруг резким и сильным ударом по затылку сбросил на пол мужика и весь его обед: «Пошёл вон отсюда!» Указал мне на освободившееся место: «Садись». Мне было противно опекунство этого животного, и я попробовал воз- разить, но, встретив свирепый взгляд, подчинился. Я понял, что он обладает безграничной властью в этой камере. Если бы он дал команду разорвать меня на части, то её беспрекос- ловно выполнили бы. Однако ему, видимо, понравились моя смелость и прямота, и он возвел меня в ранг избранных. С трудом проглотив содержимое миски, я отправился на нары и прилёг – побаливало сердце. Потихоньку день подошел к концу. Я пытался уснуть, но прямо в глаза бил яркий свет от большущей, ничем не прикрытой лампочки. Пришлось привыкнуть и к этому – человек привыкает ко всему. Сон одолел меня. Утро началось с проверки. После завтрака за мной приш- ли и повели по тюремным коридорам. В кабинете, куда при- вёл меня конвоир, была женщина-врач. Увидев её, я очень обрадовался – это была моя знакомая и ученица. Приятно было видеть не зековские и ментов ские морды, а лицо нор- мального человека. Увидев меня, она с трудом преодолела 35

38. удивление и спокойно сказала: «Садитесь, пожалуйста». «Здравствуйте, Татьяна Сергеевна! Вот не знал, что вы здесь работаете. Как муж, как дети?» – обрадованно затараторил я. Как бы не замечая моих вопросов и моей радости, она сухо продолжала:»На что жалуетесь?» Только тут я заметил, что в кабинете был ещё мужчина средних лет в военной форме с майорскими погонами на плечах. Он спокойно смотрел на меня и молчал. Мне показалось странным, что она так сухо и официально разговаривает со мной. Я был уверен, что если бы эта встреча состоялась не в тюрьме, а где-нибудь на улице, то тон беседы был бы совсем другой. Мои настой- чивые вопросы «за жизнь», наконец, прервал сидевший в кабинете майор: «Вы представляете, кто я такой и зачем тут сижу?» – грубо назвав меня по фамилии, сказал он. «Поня- тия не имею». – «Так вот, я начальник оперативной части учреждения и сижу здесь потому, что знаю, что вы врач и попробуете через коллегу Татьяну Сергеевну передать что- то на свободу». Я обалдел. Мне нечего было передавать на свободу, разве только узнать, как дела у моих домашних. Понятно, что он не доверял мне, но почему он не доверял своей коллеге – работнику тюрьмы? «Наверняка у вас есть какие-нибудь сообщники, – продолжал он резко, – и вы за- хотите установить с ними связь. Понятно теперь, почему я сижу здесь? Отвечайте строго на вопросы врача, и никаких посторонних разговоров». Я понял, что меня здесь держат за важную птицу, если столь высокий чин уделяет мне столько внимания. Моими вопросами я только подводил Татьяну Сергеевну – вот почему так холодно и формально она разговаривает со мной. Я извинился перед ней и стал отвечать только на её вопросы. Она послушала мне сердце и лёгкие, помяла живот, смерила кровяное давление и повела в другой кабинет делать ЭКГ. Майор следовал за нами. Он добавил свою лепту в растущую у меня ненависть к ментам, хотя, может, он просто выполнял свою работу, но понять и принять эту работу я тогда не мог. После расшифровки ЭКГ Татьяна Сергеевна назначила мне какое-то лекарство и с конвоиром отправила обратно в камеру. Через много лет, уже после моего освобождения, я встретил её на улице 36

39. и хотел подойти поговорить. Она сухо ответила на мое при- ветствие и прошла мимо. Вернувшись в камеру, я рассказал мужикам о приеме и о майоре. «Ну, Натоха, – сказал Вова, – ты, видно, насто ящий ворюган, если сам кум к тебе пожаловал. Теперь лёгкой жиз- ни не жди. Съедят они тебя тут – это я тебе говорю – Вова, а я, поверь, видел многое». От этих слов в моей голове опять стали возникать старые вопросы. Что же я такого сделал? Что я – враг народа? Предатель? Передал американской раз- ведке какие-нибудь секреты, которых и сроду-то не знал? Почему мной интересуется кум (начальник оперативной части) и почему он уверен, что у меня есть какие-то сообщни- ки? В чем сообщники-то? В моём идиотизме по отношению к азербайджанцам? Я ничего не понимал. И тут мужики вдруг вспомнили, что ещё не спросили, за что я вообще сюда попал. Пришлось рассказать им в общих чертах, упуская те моменты, в которых я особенно выглядел идиотом. «Ну, козлы вонючие! – возмутился Вова, имея в виду, очевидно, азербайджанцев. – Разве можно такого человека на уши ставить? Не дай бог в зоне встречу – яйца оторву». Не скрою, мне даже понравилась его поддержка. Все остальные тоже бурно возмущались, обзывая моих грабителей « козлами». Я лишь потом узнал, что это самое большое оскорбление для зэков. Принесли назначенное Татьяной Сергеевной лекар- ство. Это оказалась элементарная микстура с валерьянкой. Я понял, что квалифицированной медицинской помощи тут не получишь. Прошли ещё одни сутки. Прошли спокойно. Вова отно- сился ко мне хорошо, но всех других жучил. Мужики извели меня вопросами о своих болезнях и о болезнях всех своих родственников. Я терпел и отвечал, что знал. На следующий день за мной пришли, вывели из камеры, через многочисленные двери и коридоры повели к проходной и передали двум бугаям в штатском. Те молча, даже не гля- дя в мою сторону, проследовали во двор, предложили сесть на заднее сиденье «Жигулей», сами сели с обеих сторон, и машина выехала за ворота тюрьмы. В моей душе появилась надежда: вдруг разобрались во всём, вдруг поняли, что я ни в чём не виноват, и решили отпустить? Неужели везут до- 37

40. мой?! Я смотрел на родной город, и у меня было ощущение, что я очень давно здесь не был, хотя прошло всего пять дней. Машина проехала мимо поворота на нашу улицу и подъехала к «серому дому». Привели меня в уже знакомую комнату, где, потирая руки, ждал «любимый» следователь Шунтов. «Так-с, давно не виделись, – радостно встретил он меня, – ну, как вам там?» Что-то садистское было в его улыбке. «Я пригласил вас, чтобы ознакомить с решением городского комитета КПСС об исключении вас из партии», – почти тор- жественно заявил он и начал читать мне, что на основании решения партийного собрания института горком считает невозможным мое пребывание в рядах КПСС и т.д. и т.п. Мне было как-то всё равно, но удивляла спешка, с какой это всё делалось. Я спросил Шунтова об этом. «А вы разве не знали, что по советским законам судить члена партии нельзя?» Конечно, я этого не знал. Меня первый раз в жизни собирались судить. «Вот ознакомьтесь и распишитесь», – и он подсунул мне решение горкома, к которому был подшит протокол институтского партийного собрания. Я опять стал читать протокол, где вчерашние товарищи клеймили меня позором и каялись в своей партийной близорукости. Моя душевная боль, видимо, отражалась на лице, и Шун- тов злорадно глядел на меня. Поймав его взгляд, я вдруг подумал: а верит ли он сам в мою виновность, которую так старательно доказывает? Не удержавшись, я спросил его об этом. «А какая разница – верю я или не верю? – удивился он. – Я выполняю свою работу, и всё». Злость захлёстывала меня: «А может, вы выполняете просто чьё-то указание?» – «Перестаньте задавать провокационные вопросы, здесь только я имею право спрашивать, а вы должны отвечать. Ясно?» Злость и растерянность были на его лице. Он вызвал конвоира и приказал меня увести, даже не попрощавшись. Меня отвели в КПЗ и заперли в одну из камер, где я и про- сидел до вечера. А потом уже знакомая процедура: коридор с проверкой, «воронок», тюрьма с часовым стоянием в «ста- кане» и, наконец, «родная» камера. Мужики встретили меня откровенно радостно: «О, до- цент, привет (мне они дали кличку «доцент». Ну прямо «Джентльмены удачи»), а мы уж думали, что тебя сгноили в 38

41. подвалах КГБ». Мне тут же освободили моё место на нижних нарах. Только через некоторое время (выдерживал паузу для солидно сти) подошёл Вова и спросил: «Ну, что ментам от тебя нужно было?» Я рассказал. Вова почесал затылок, долго соображал, а потом признался: «То, что тебе дело шьют, – это ясно, но не могу понять – почему? Многое я видел, но такую лажу вижу первый раз. Кому-то ты на хвост наступил, кто- то тебе мстит». Я тогда не очень разделял его точку зрения. Кто и за что мне мог мстить? Да у меня и врагов-то не было, во всяком случае таких, кто мог бы давать подобные «ука- зания». Лишь потом я понял, что он был прав. Шли дни. Жизнь в камере текла однообразно. Лечение практически не помогало, но пожаловаться было некому. Мужики в камере относились ко мне хорошо, никто даже не пытался обидеть не только действием, но и грубым сло- вом. Володя готовил меня к долгой тюремной жизни и часто давал очень полезные советы. Один из них мне особенно запомнился и пригодился: в тюрьме и на зоне никогда и никого не бойся, и даже если очень страшно, то не показы- вай вида, иначе – разорвут. «Ты думаешь – почему я тебя уважаю? Потому что не испугался ты здесь никого, а ведь у меня многие валялись в ногах, просили прощения и поща- ды. Не люблю слабаков, да и никто их не любит. Сильных уважают». Я тогда ещё сам не знал, слабый я или сильный, и, только отсидев весь срок, понял, что сильный. Откуда у меня эта сила взялась? Дней через пять снова повели к врачу. Приняла меня опять Татьяна Сергеевна на пару с майором-кумом. На сей раз я молчал как рыба и односложно отвечал только на по- ставленные вопросы. Врач послушала меня, постукала, по- мяла живот, заглянула в рот и весьма определённо за явила, что ничего страшного у меня нет, что это всё «на нервной почве» (врачи всегда так говорят, когда не знают, что ска- зать) и что нет больше оснований держать меня в больнич- ной камере – можно переводить в общую. Майор остался доволен заключением врача, но мне почему-то показалось, что он добивался от Татьяны Сергеевны этого заключения. Меня вернули в камеру и велели собирать вещи. Через час забрали простыню и наволочку, а с матрацем и подушкой 39

42. вывели из камеры и опять повели по бесконечным тюремным коридорам, пока на третьем этаже не остановились перед камерой с номером 163. КАМЕРА ДЛЯ ПОДСЛЕДСТВЕННЫХ Эта камера была значительно больше и светлей, чем боль- ничная. Почти квадратная, она имела 10 нар и, естественно, парашу в углу. В камере было 8 человек, мне показали на свободное место. Я занял верхние нары, так как мне пока- залось, что наверху больше воздуха и «неба». Но решётки на окнах и металлические жалюзи полностью за крывали вид на волю. Я старался вести себя уверенно, как зек со стажем. Под любопытными взглядами обитателей спокойно расстелил свой матрац и улёгся. Страшно не было. Люди здесь были совсем не такие, как «на больничке». Они недавно со свобо- ды и, как и я, не видели ещё настоящей тюремной жизни. Лица у них были нормальные – без следов длительного пребывания в застенках, без выражения, характерного для закоренелых преступников. Несколько минут молчания, и любопытство берёт верх: кто такой? за что? В тюремных камерах всегда встречают новеньких не только с любопытством, но и настороженно – не кумовской ли? не «клуха» ли? В этом отношении у меня совесть была чиста: первые встречи с кумом тюрьмы никак не расположили меня на дружбу с ним и тем более на сотруд- ничество. Сразу скажу, что и в дальнейшем мои отношения с кумами были, мягко говоря, напряжёнными. Не любил я оперативников, а они – меня. «Вечер вопросов и ответов» прервал обед. Все сели за стол, благо, места хватало, и стали потреблять несъедоб- ную баланду. Потом, с моей лёгкой руки, этот суп стали называть «глазунья», и вот почему. В котёл заливали воду, засыпали нечищеную картошку и старую, ржавую, есте- ственно, немытую и нечищеную кильку из бочки. Варили долго. Песок с картошки оседал на дно и потом зверски скрипел на зубах, а килька настолько разваривалась, что в мутной воде отдельно плавали килькино «мясо», скелет, а 40

43. на поверхности, как паюсная икра, килькины глаза. Пред- ставляете – мутная жидкость, а на поверхности красивые килькины глаза. Вот я и назвал этот суп «глазунья». Ешь, а тебя тошнит, но есть надо – ничего другого не дадут. При- носили ещё и кашу пшённую или перловую, но, в отличие от супа, её варили, наверное, не более пяти минут, так как крупа всегда была сырая, причём перловая каша часто имела ржавый цвет. Каши эти были очень «питательные»: съешь шлюмку (так называли алюминиевую миску) и больше не захочешь: живот раздувало так, будто арбуз целиком про- глотил. Приносили и чёрный хлеб, который, как в сказке о храбром портняжке, можно было сжать в ладони и выжать мутную жидкость. Я потом узнал, что хлеб для зеков пекли по особому, «зековскому» рецепту из воды, отрубей, соли (не всегда) и щепотки ржаной муки. После такого хлеба живот пучило, будто проглотил гранату-«лимонку». Кормили нас – по неуточнённым данным – на 10-12 копеек в сутки, что в переводе по тогдашнему курсу составляло примерно 0,15 доллара США. Я часто вспоминал заметку в газете, в которой рассказывалось, как заключённые одной из тюрем какой-то западной страны устроили целый бунт, потому что кофе, поданный им на завтрак, был недостаточно горячий, а булочки недостаточно мягкие. Мы же вынуждены были жрать всё, что принесут, а иначе подохнешь с голода. Ещё «на больничке» Вова меня предупреждал, что в но- вой камере со мной обязательно будет работать «кумов ской». Я ждал и одновременно пытался вычислить его: не потому, что боялся, а просто появился азарт какой-то. Ребята были все неплохие, ни один из них на кумовского не был похож. Во всех камерах всегда бывает «пахан», «авторитетный». Та- ким у нас считали Зиганова. Это был мужчина лет тридцати, высокий, стройный, очень следивший за своей внешностью, в меру строгий и грубый со своими сокамерниками. Я не чувствовал с его стороны повышенного интереса к моей пер- соне. Он весьма уважительно относился ко мне и задавал во- просов не более других. Постепенно я отобрал для изучения двух наиболее любопытных и стал вести себя с ними очень дружественно и в то же время настороженно. У этих двоих были в наличии следы хоть какого-то интеллекта, что совер- 41

44. шенно не отмечалось у других, естественно, за исключением Зиганова, а я понимал, что для работы с интересными ей людьми оперчасть специально обучала своих доносчиков приёмам и методам ведения разговоров, умению «влезть в душу» и что полный идиот не может быть кумовским. Я был весьма удивлён, когда однажды Зиганов забрался ко мне на шконку (нары) и осторожно, чтобы не слышали другие, «по-дружески» стал намекать, что именно те двое, которые были мне подозрительны, по его мнению, являются «клу- хами» (работают на оперчасть) и специально подсажены в камеру, чтобы «работать» со мной. Он дружески похлопал меня по плечу: «Смотри, доцент (эта кличка уже закрепи- лась за мной), я им сейчас морду набью, и расколются до самой жопы». «Не надо, – возразил я, – мы этим ничего не добьёмся, а в карцер угодим точно». Мы заключили союз по совместному вычислению кумовского. Шло время. Мы с Зигановым иногда собирались и обсуж- дали свои подозрения, но, кроме подозрений, у нас ничего не было. И тут я опять вспомнил Вову и один из его советов – опасайся друзей и никому не верь. Когда Вова мне это со- ветовал, у меня была ещё психология свободного человека и я всех любил и всем верил. Около двух месяцев тюрьмы изменили мои взгляды, и я стал присматриваться более вни- мательно к своему «другу» Зиганову. Он не расспрашивал более других о моём деле, но очень часто и с подробностями рассказывал мне, как бы по секрету, о своих ужасных пре- ступлениях, о подельниках, о том, где и что у него спрятано, и т.д. Он как бы ждал ответной откровенности, а мне-то ему рассказать было нечего, кроме того, что было на самом деле. Короче, я стал подозревать и его, тем более что в камере его боялись, но не уважали, был он каким-то скользким. Мне надоели эти бесплодные поиски шпиона, и я решил применить старый, широко известный психологический приём: с деланным видом огромной секретности рассказал всем подозреваемым, в том числе и Зиганову, три разные сказки. Одному, что у меня менты не всё отобрали и на даче спрятаны несметные богатства; другому, что за боль- шие деньги мои мафиозные друзья готовят мне побег; ну, а Зиганову я рассказал, что у меня в Ярославле есть друзья в 42

45. областной прокуратуре и в уголовном розыске и они непре- менно меня отсюда вытащат: дадут взятку кому надо – и домой. Все выслушали с огромным вниманием, но никакой внешней реакции не последовало. Примерно через неделю за мной пришли и опять повели многочисленными тюремными коридорами, хлопая дверя- ми и лязгая замками. Привели в кабинет к уже знакомому майору-оперативнику. Он посмотрел на меня, ухмыляясь, с чувством собственного достоинства, как обычно смотрит большой на маленького, и, даже не предложив сесть, спро- сил: «Ну что, дорогой мой, рассказывай, что у тебя за друзья в Ярославле? Кто и кому собирается давать взятку? Как это они хотят тебя отсюда вызволить?» Выслушав его, я не удержался и почти вслух рассмеялся. «Что вы смеётесь? – грубо закричал он. – Вам сейчас будет не до смеха. Вот добавят вам статью, и дружки ваши будут в соседней каме- ре сидеть». Кстати, у меня на самом деле был в Яро славле друг – зампрокурора области и начальник следственного отдела областной прокуратуры, но он даже не знал о моём несчастье. Майор продолжал угрожать и махать руками. Мне это надоело, и я перебил его: «Уберите из камеры Зига- нова». – «Это ещё почему?» – «Я говорю, уберите Зиганова, а то его побьют, и крепко побьют, а своих сотрудников надо беречь». В глазах майора появилось что-то среднее между испугом и удивлением, но он продолжал махать перед носом кулаками и орать: «Какое ваше дело? Причём тут Зиганов? Как вы смеете мне указывать?» – и т.д. и т.п. Я уловил мо- мент и спросил его – смотрел ли он фильм «Адъютант его превосходительства». От этого вопроса он совсем оторопел и, замолчав, сел. Я спокойно рассказал ему, как применил тот же психологический приём, что и в этом фильме, для выявления провокатора. Выслушав меня, майор побагровел, как-то обмяк и, лишившись дара речи, смог только нажать кнопку и вызвать конвой. Он рукой дал знак, чтобы меня увели. Меня очень долго водили по тюремным коридорам, а когда привели в камеру, Зиганова там уже не было. «А где Зиганов?» – спросил я мужиков. «Да только сейчас пришли и – «на выход с вещами», – ответили мне. 43

46. Тем временем продолжалось следствие по моему делу. Меня ещё не покидала надежда на существование спра- ведливости, на то, что поймут, наконец, всю абсурдность и нелепость обвинений против меня. Я тогда ещё думал, что живу в правовом государстве с нормальным судопроизвод- ством, ждал встречи с адвокатом и надеялся, что им будет один из друзей нашей семьи – пожалуй, лучший адвокат города. Наконец меня повели на встречу с адвокатом. Я шел с надеждой на поддержку и хотя бы на какое-то успоко ение. Я знал, вернее, думал, что адвокат – моя единственная и по следняя надежда. Когда же меня привели в комнату для встреч с адвокатами, то вместо друга нашей семьи я увидел совершенно незнакомого мне мужчину. Он представился и сказал, что он мой адвокат. Может, я поступил нетактично, но не удержался и спросил, почему меня будет защищать он, а не наш друг. Адвокат спокойно заявил, что наш друг по непонятной ему причине отказался вести моё дело и что моя сестра попросила его представлять в суде мои интересы. Я был очень удивлен и поражен, как мне тогда казалось, «предательством» нашего друга и лишь много лет спустя узнал, что, отказавшись, он поступил благородно. Он знал, что ничем не может помочь, и решил не обманывать меня и моих близких надеждой. Он прямо признался, что дело моё на контроле в обкоме партии и что мне не помогут «ни бог, ни царь и ни герой». Пришедший адвокат сразу же меня так «успокоил», что я чуть сознание не потерял: «Ну, на полную катушку, то есть пятнашку, тебе не дадут, а вот к десяти годам готовься». Меня как током шарахнуло: «К десяти годам?!» «А что ты думаешь?» – удивился он. Всё, что он говорил потом, я не слышал. Я так и не понял – зачем он при- ходил ко мне: напугать или успокоить. Все мои надежды на адвоката как на спасителя рухнули в одну минуту. Конвоир вёл меня по коридорам, а я не видел, куда иду. Какая-то не- отвратимость несправедливой жестокости давила на меня со страшной силой. В камере народ сразу заметил перемену во мне, и начались вопросы. Я молча забрался на нары, смотрел в потолок и не мог даже ни о чём думать. Представь себе, до- рогой читатель, состояние человека в полном расцвете сил (мне тогда было 44 года), у которого через полгода должна 44

47. была состояться защита докторской диссертации в Москве, а через месяц после защиты – круиз по странам Средиземного моря, человека, который имел большое научное будущее (а у меня в то время было уже более пятидесяти опубликованных научных работ, были три кандидатские диссертации, защи- щённые под моим руководством, и большие перспективы), состояние мужа и отца двоих детей, которому наконец-то удалось заиметь нормальное жильё, да просто состояние человека, полного сил, творческой энергии и желания жить, жить и жить… И вдруг всё, понимаете, всё рухнуло, и впере- ди десять лет – целая вечность – борьбы за существование, за выживание в нечеловеческих условиях, в ужасном обществе преступников, жестоких и несправедливых ментов, десять лет холода, голода и страданий! Это трудно представить, но, поверьте, ещё труднее пережить. Я лежал на нарах, смотрел в потолок и чувствовал, как слёзы текут по моим щекам. Прошло несколько дней. Шок от встречи с адвокатом постепенно проходил, и я опять стал рисовать в своём во- ображении надежду на… на чудо какое-то. Я решил, что этого адвоката мне не надо. Всё знающие мужики в камере утверждали, что с местными адвокатами суды совсем не считаются, а вот ежели из Москвы… Я хватался за всякую возможность обрести веру в спасение и всеми правдами и неправдами переправил жене записку, в которой просил мне найти московского адвоката. Был у жены в Москве родной дядя – профессор юридического факультета Московского университета. Вот к нему она и поехала. Естественно, он не адвокат и сам ничего для меня сделать не мог, но написал записку лучшему московскому адвокату – специалисту по валютным делам – с просьбой заняться моим делом. Нинель Борисовна Таньковская – так звали этого адвоката – за весь- ма солидное вознаграждение взялась вести моё дело. Примерно через месяц она приехала, ознакомилась с делом и добилась встречи со мной. Это была женщина не- определённого возраста: где-то от 30 до 50. Толстый слой косметики покрывал её круглое, как луна, лицо. Одежда не позволяла определить пол: брюки, пиджак и какая-то накидушка на плечи. Держалась она очень уверенно и пер- вым делом сунула мне шоколадку и велела её тут же съесть. 45

48. Я с удовольствием вспомнил вкус шоколада. «Так, дорогой мой! Не могу я понять ваших местных идиотов! Чего они от тебя хотят? Ты что, насолил кому-то? Тут и близко не пахнет валютой». При этом она достала папку с бумагами и, покопавшись в них, протянула мне одну. Это был текст Указа Президиума Верховного Совета СССР «О сделках с валютными ценностями на территории СССР». Она ткнула пальцем в пункт «г» первого параграфа, и я прочитал: «Ва- лютой являются золото, серебро, платина и металлы плати- новой группы в любом виде, кроме ювелирных и бытовых изделий и лома этих изделий» (цитирую почти дословно). «Понял? – спросила она. – У тебя все монеты с дырками, значит, это лом бытовых или самодельных ювелирных из- делий, а в законе не сказано, что ювелирные изделия могут быть только заводского производства». Она зажала бумагу в кулак и потрясла им над головой, как бы угрожая невиди- мому сопернику. «Грамотеи, – возмущалась она, – законов не знают! Вот в Черновцах точно за такие же монеты поса- дили человека, так до Верховного Суда СССР дошло, и вот, почитай, что решил Пленум Верховного Суда СССР». Она опять стала копаться в своей папке, достала оттуда «Вест- ник Верховного Суда СССР», открыла нужную страницу и ткнула пальцем в последний абзац постановления. Я прочёл: «…таким образом, серебряные монеты с пробитыми в них от- верстиями не являются валютными ценностями независимо от их количества и характера совершаемых с ними сделок». У меня появилась надежда на спасение, о чём я ей тут же и сказал. «Подожди радоваться. Провинциальные суды не только безграмотные, но и упрямые очень, особенно если процесс заказной». Тогда я рассказал о моей встрече с замна- чальника УВД области и о его словах: «у нас есть указание». «Вот этого я и боялась. Не дай бог, если обком замешан. Ну да ладно, не унывай. Будем сражаться. Перед судом я ещё раз загляну», – и с этими словами она испарилась. В камеру я вернулся в хорошем расположении духа. Естественно – вопросы, но, наученный горьким опытом с Зигановым, я не стал в подробностях рассказывать о встре- че с адвокатом. Через некоторое время и мой следователь майор Шунтов преподнёс мне сюрприз: эти ослы – я имею в 46

49. виду Диму и Алика – поняли, что повесили сами на себя ещё статью за мошенничество, а может, им это их адвокат объяс- нил, но они стали отрицать нашу московскую встречу и тем более, что платили мне деньги. Им, видно, растолковали, что если они купили у меня монеты, то и им статья 88 положена. Следователь опять поверил им, но мои действия стали уже расцениваться не как преступление, а только как «попытка» совершить преступление, то есть перед статьёй 88 мне стали писать ещё цифру 15 – преступление не было совершено. Я, со своей наивностью и юридической безграмотностью, решил, что я уже дома, так как имел дело не с валютой, да и преступления не совершал, а только как бы «собирался», и потому судить меня не за что. Но, когда в памяти всплы- вала фраза Темнова: «…У нас есть указание…» – я с ужасом понимал, что всеми правдами и неправдами это указание будет выполнено и свободы мне не видать. И так, в состоянии между верой и безысходностью, продолжалась моя жизнь в камере, а что может быть хуже неопределённости? Народ в камере постоянно менялся – одних уводили на суд, и они больше не возвращались, а на их место приходили новые. Каждый новенький рассказывал свою историю, и я впервые стал задумываться над нашей системой следствия и судопроизводства. Я был абсолютно безграмотным в об- ласти юриспруденции, но многолетняя научная работа на- учила меня аналитически мыслить, сопоставлять факты и делать выводы. Слушая рассказы сокамерников, я часто не мог «свести концы с концами», не мог найти логики, а то и просто здравого смысла в действиях и выводах следователей, судов. Вот несколько типичных случаев. Появился у нас в камере большой, грузный мужчина лет сорока, с рыжей шевелюрой, по имени Вася. Он работал экскаваторщиком и после работы любил с друзьями посту- чать в домино на скамейке у подъезда. Жил Вася в обычной «хрущёвской» пятиэтажке. Как-то спустился он во двор, а из соседнего подъезда вышел его друг, с которым они играли в домино, делились новостями футбола, а иногда и выпивали пивца или водочки. Так вот, выходит сосед в сильном под- питии и из бумажного кулёчка вытаскивает одну за другой килечку и отправляет в рот. У Васи потекли слюнки, и он 47

50. попросил друга угостить его килечкой. Тот отрицательно покачал головой. Вася стал настаивать. Сосед продолжал жадничать. «Жмот ты», – сказал Вася и легонько толкнул соседа в грудь. Тот не удержался на ногах и, споткнувшись о камень, упал на спину и ударился головой о каменный бордюр. Вася стал его поднимать, но сосед ни на что не реагировал. Тогда Вася, испугавшись, бросился домой и вызвал скорую помощь, затем вместе с другом на «скорой» поехал в больницу, очень переживал за него, навестил его в больнице на следующий день. Однако друга спасти не удалось: ему сделали нейрохирургическую операцию, и через два дня он умер. Ну как расценивать случившееся? По-моему, всякий здравомыслящий человек расценит это как несчастный случай. Не хотел Василий убивать своего соседа, не хотел. Он за свою жизнь и мухи не обидел. Род- ственники погибшего никаких претензий к Васе не имели, и тем не менее его арестовали и привезли в тюрьму да ещё «дали» ему часть 2 статьи 108 УК РСФСР, которая гласит: «Умышленное нанесение тяжких телесных повреждений, повлекших смерть потерпевшего». Что ж тут умышленного сумел разглядеть следователь? В самом крайнем случае это происшествие можно было отнести к разряду «неосторож- ного убийства». Ведь не было у Василия ни злого умы сла, ни личной неприязни. Да он вообще мог сказать, что со- сед сам споткнулся по пьянке и упал. Василий в качестве аргумента своей невиновности рассказал следователю, что сам вызвал «скорую», сам укладывал друга на носилки и отвозил в больницу, навещал его там, но Васин следователь не мог придумать ничего лучшего, чем сказать: «Это ты всё делал, чтобы уйти от ответственности и смягчить наказа- ние». Трудно описать переживания Василия, а переживал он больше из-за смерти товарища, а не из-за того, что ему грозит получить 8-12 лет тюрьмы. Я не знаю, как сложилась судьба Василия, но мне его очень жаль, жаль жену и детей, лишившихся кормильца. Может показаться, что случай с Василием – какое-то исключение, какой-то казус. В доказательство обратного приведу ещё хотя бы два примера из тех, что знаю, а сколько не знаю?.. 48